И мы продолжаем разговор с технокультурологом Иваном Карпушкиным о будущем и тех мегатрендах, которые будут нас сопровождать в течение ближайших десятилетий и определять развитие общества. Конечно, один из первых вопросов: а как узнать, что это за тренды, как заглянуть за «сегодня» в «завтра»?
— Иван, скажите, можно ли провидеть будущее не математическим, а, скажем так, художественным методом?
— Так, как это делали научные фантасты — и делают до сих пор. Художественным методом всегда постигается новое. С этой точки зрения, научная фантастика — один из самых понятных и проверенных инструментов работы с образом будущего. Проблема в том, что сейчас у нас с научной фантастикой, как с жанром, сложности. Не потому что фантастов нет или они не пишут, а потому что, в принципе, есть проблемы с социальной фантастикой, как я это вижу. У нас сложности с пониманием и работой над образом человека и общества будущего. Сейчас более востребована и популярна технологическая фантастика.
Она фокусируется на том, какие гаджеты будут использоваться в рамках существующих социальных моделей, и на анализе технологической составляющей доминирующей социальной модели. В этом и проблема. В таком случае образ будущего сводится к развитию технологических пакетов. Технологии не определяют будущее, они его отражают. Поэтому сейчас мы имеем такое бедное будущее на уровне образов .
— Можете ли вы назвать проекты, которые способствуют появлению нового языка диалога с будущим?
— Сейчас проходит много конкурсов по научной фантастике. Они, как правило, малобюджетные и работают как воронка или фильтр, выявляя сильные элементы в этой среде. Мы пытались запустить акселераторы, чтобы не просто отбирать, а воспитывать и развивать авторов, создавая благоприятную почву для роста . Вероятно, есть инициативы в Высшей школе, связанные с литературным творчеством. В кино также существуют проекты ИРИ, которые направляют ресурсы в сферу научной фантастики, в работу со сценариями и сюжетами. То есть в этом направлении есть движение. Симпозиум «Создавая будущее» в Центре России также позиционируется как научно-фантастический и уделяет внимание фантастике. Попытки есть. Мы, сообщество энтузиастов, пытаемся сделать системный шаг, называя его «Русским фантастическим проектом», изучая опыт советского, китайского и американского фантастических проектов.
Мы стремимся с помощью проектной логики систематизировать различные мероприятия и проекты по развитию научной фантастики. В широком смысле это включает фантастику, космизм и все, что работает на системном уровне с образами или векторами будущего. «Векторы» — возможно, более точное определение.
— Расскажите немного про «Русский фантастический проект», что это такое, для кого и зачем?
— Это инициативная история, которую мы продвигаем. Существует также мощное сообщество фэндома, где, независимо от проектной логики, происходит много интересного, что требует изучения социологами и социальными психологами. Это нужно, чтобы понять, как можно создать новые проектные инициативы и включиться на системном уровне в построение образа будущего. Отдельные корпорации также активно участвовали в этом, предпринимая шаги в разное время.
Например, «Росатом» сделал это в прошлом году, до этого АФК «Система» предпринимала аналогичные действия. «Роскосмос» постоянно проявляет активность, уделяя внимание наследию русских космистов и фантастике, связанной с освоением космоса. У литературных издателей также периодически возникают проекты, связанные с фантастикой: конкурсы, премии. Говорят, что, возможно, «Аэлита» (старейшая российская литературная награда в жанре научной фантастики — прим.ред.) снова задышит, как в древнейшие времена. Мы пытаемся переосмыслить и перезапустить «Всемирный следопыт». Но это все разрозненные попытки. Ключ к успеху, на мой взгляд, лежит в системности, которую продемонстрировали советский и китайский фантастические проекты. Это, вероятно, два самых успешных проекта, где прослеживается четкая проектная логика. И там, и там все начиналось с энергии энтузиастов. В советском проекте это был «Всемирный следопыт» и все, что вокруг него сформировалось.
Затем, с монополизацией государством фантастического производства и работы с образом будущего, это превратилось в деятельность профессиональных писателей, которые появились в Союзе писателей, и профессиональных издателей через «Технику молодежи», «Знание — сила», «Юный техник» и другие. То есть для каждого возраста, как и в случае с «Вокруг света», была своя линейка изданий, работающая с конкретной целевой аудиторией. Подобная системная работа нужна нам и сегодня для развития. Важно избавиться от иллюзии, что с фантастикой и образами будущего можно работать только на уровне аудиовизуального контента. Это, на мой взгляд, бич сегодняшнего дня.
Мы ошибочно полагаем, что упрощение контента позволяет работать с массовой аудиторией на уровне образов. Здесь необходимо отдельно подчеркнуть, что работа с образами — это всегда работа с текстами. Люди воспринимают образы только через чтение, через способность формировать их в своем воображении. Ориентироваться на уровне образов можно только на читающих людей. Возможно, именно с этим связано то, что мы сейчас не можем ничего сделать с образом будущего, потому что динамика катастрофически ухудшается: люди перестают читать большие тексты, удерживать сложные образы внутри себя. Они воспринимают только визуал, но человек не присваивает образы, воспринятые визуально. Он считает их увиденными, это «насмотренность», а не «мое». «Моим» становится только то, что «я прочитал», но люди не читают, поэтому у них не формируются собственные образы.
— Несколько дней назад Иван Чен, разработчик компьютерных игр из Индонезии, говорил, что в Индонезии стратегия «мягкой силы» основана на текстовом контенте. Отталкиваясь от него, они уже производят то, о чем Сергей Чекмаев (российский писатель-фантаст, сценарист и литературный редактор — прим.ред.) рассказывал: триаду — текст, кино и игры.
— Да, затем появляется метавселенная. Но если мы сразу погружаем детей в метавселенные, это означает, что они не смогут нести в себе этот образ, не смогут создавать образы внутри себя. Это значит, что они не смогут передать этот образ следующим поколениям. Тем самым нарушается традиция. Это очень болезненный вопрос для нашего будущего. Вера в аудиовизуальный контент, особенно детский, и стремление привнести как можно больше мультфильмов и игр в школы, заходить к детям через простые смыслы — все это способно остановить развитие нашей цивилизации, скажем так мягко, чтобы никого не провоцировать на негативные выводы. В любом случае, если говорить о будущем, будущее за текстом.
— Иван, и, наверное, последний вопрос: какие у вас сейчас есть проекты, похожие на «Лабораторию будущего»?
— Сейчас я вышел из АСИ, поэтому могу говорить только о своем взгляде на «Лабораторию будущего» как на формат, а не на конкретное подразделение организации. Если говорить о «Лаборатории будущего» как о формате, то, я считаю, он необходим любой уважающей себя организации . Это следующий этап развития стратегического мышления. В чем он заключается и почему становится актуальным? Основная проблема развития в том, что мы, как я уже говорил, заимствуем образы и пытаемся их развернуть у себя. Это наша культурная особенность. Мы не видим и не обладаем развитой способностью осмысливать, декомпозировать и переводить в проектную логику слабые сигналы об изменениях внешней среды, которые на нас влияют.
Мы привыкли воспринимать эти изменения уже на уровне практик. В методах стратегирования у нас есть бенчмаркинг, референсы, лучшие практики, тренды, которые мы перечисляем. Классическая модель стратегирования — это, по сути, посмотреть, что думают другие, сделать выводы и посмотреть, как они выходили из ситуации, а затем попробовать выйти так же. В этой логике новое не рождается; можно лишь с некоторой долей успеха или неуспеха, чаще всего, попробовать повторить пройденный другими путь. Но они этот путь уже прошли, и, скорее всего, сигналы, которые они оставляют, — это искаженная, упрощенная оценка пройденного пути. Она ложится на наше восприятие также искаженно, и в результате мы словно «бьем по хвостам», бежим по колее, которая давно ведет в тупик, а тот, кто ее проложил, уже давно свернул в другую сторону . Если стратегирование в организации превратилось в поиск нового и открытие новых пространств для развития, нужна «Лаборатория будущего», которая умеет работать со слабыми сигналами.
Что такое слабый сигнал? Мы видим, что внешняя среда где-то меняется, мы еще не понимаем, что это за изменения, но по косвенным аспектам, факторам и проявлениям можем начать ее описывать . Здесь, кстати, искусственный интеллект хорош тем, что позволяет увидеть аномалии на пересечении множества факторов, неявные закономерности. Через аналитику этих странных историй, проявляющихся на пересечении разных точек зрения, теорий, гипотез, наблюдаемых явлений, и работает «Лаборатория будущего» .
— Спасибо, Иван! Надеюсь, наш разговор о будущем ещё не закончен.
Фото из открытых источников
Комментарии